Новый дом.

Не так давно на улице Восстания, 42 появилось здание, сразу привлекшее к себе внимание всех петербуржцев своим неординарным обликом, напоминающим об эпохе модерна. Этому зданию и посвящен очерк.

300 лет петербургского модерна.

Рискуя показаться экстравагантным , скажу все же: для меня петербургский модерн начинается с Доменико Трезини. И дело даже не в том, что слова «саморазвитие форм», «спонтанная композиция», «стихийный рост объемов» и «иррациональная организация пространства», прочно ассоциирующиеся теперь со стилем, напоминают не столько о «стихийном» росте «спонтанно» искривленной стены из зарослей бутафорских елочек, сколько о действительно стихийном, спонтанном и – для многих до сих пор – иррациональном росте Северной Пальмиры из топи финских болот. Появление прямых улиц на месте глухих чащоб иррационально так же, как иррационально явление аккуратных домиков «нового Амстердама» по берегам безымянных речек, и если модерн является стилем, вобравшим и отобразившим все противоречия своей эпохи, то сверкающий Петропавловский шпиль, вознесшийся над неусмеренной еще Невой, вольными соснами островов и землянками мрущих без счету рабочих – модерн по преимуществу. Но дело, как я сказал, не в этом. Просто о чем еще, если не о нервических гримасах «ар нуво», напоминают головки ангелочков на Петропавловской колокольне? Ниоткуда возникшие, вглядываясь в пелену питерского неба, неуместно пухленькие, они брошены на узкой полоске карниза бороться с ветром на высоте своими нелепо маленькими крылышками. Они утверждены по углам колокольни, но на самый край выдвинуты так, что кажется – сейчас рвануться вперед или ухнут вниз с головокружительной высоты; они продолжают барочные изгибы стен, но снизу смотрятся совсем как настоящие головы, выставленные в назидание и устрашения ради. Анатомический театр под открытым небом – здесь ли нет спонтанности, здесь ли не хватает болезненного иррационализма? Доменико Трезини предстает в новом свете, и не он один.

Неординарность Винченцо Бренны как декоратора бросается в глаза любому, побывавшему во дворце в Павловске. Невероятно растянутая арка парадного вестибюля, организующая пространство самым необычным образом, и согнувшиеся под ее тяжестью бородачи, схватившиеся за пронзенные радикулитом поясницы – чем не пример акцентированной противоречивости, от которой рукой подать до кичливого гротеска надорванных модерновых кариатид и атлантов? А Ринальди? Вспомните маски в Белом зале Гатчинского дворца, вспомните барельефы над дверьми того же зала, барельефы, имеющие яркую параллель в лепнине особняка Г. Г. фан Гильзе фан дер Пальса (Английский проспект, д. 8-10, архитектор Вильям Иогансен, 1901-1902 гг.; но насладиться этой лепниной вряд ли получиться, в здании разместился военный комиссариат). А Монферран, а атланты построенного им на Большой Морской особняка? Да и ангелы, держащие факелы по углам Исаакиевского собора, во всем их стремительном порыве, устремленным все туда, в пепельную завесу неба, настолько явно противопоставлены пустой стене, даны на фоне стены и, если хотите, в борьбе со стеной, в попытке оторваться от стены и превзойти ее, что поневоле задумаешься…

Все это, конечно, мои фантазии. Но не только я люблю фантазировать. Василий Питанин, архитектор, художник, поэт, тоже охотно предается этому занятию, а некоторые свои фантазии еще и претворяет в жизнь. Один из последних примеров – дом на улице Восстания, сразу поразивший всех своими масками, совами, орлами, балконами и башенкой, дом, всем своим обликом как бы говорящий: «Модерн вернулся».

Маски.

И вновь точкой отсчета стала классика. Маскароны, использованные Питаниным, очень напоминают каменные лики на пандусе Камероновой галереи в Царском Селе. Тот же сквозь пространство направленный взгляд, та же тяжелая отстраненность пустых глазниц… Как сумел Камерон ввести эту протяжную ноту в мелодию Царскосельского ансамбля, местами игривую, местами стройную, но никак не тяжко и таинственно звучащую, как додумался он до этого – отдельный вопрос. Питанин ориентировался, конечно, на более близкие ему по времени произведения, и в то же время – глубже уходил в прошлое. Ведь аналогов созданным им ликам не счесть в Петербурге. Загадочность, пугающая опустошенность, замогильная застылость были излюбленными приемами зодчих-«пугателей», и у прохожего, пробирающегося сквозь зимнюю темень или осеннюю муть петербургских улиц, всегда есть ощущение, будто со всех сторон на него смотрят бесстрастные, но грозные существа.  Петербург стал городом со своим взглядом, преследующим и демоническим, и Питанин лишь добавил этому взгляду тяжести, но в то же время и глубины: его лики преследуют – из самой глуби веков. Ведь если всмотришься в эти маски – растеряешься. Хотели сделать классические лица, греческие, как у Камерона – да рука свернула на полпути. И завились прямо бегущие пряди в непонятные косички, сплющились носы, припухли губы, и повеяло от них упрямой, мудрой, знойной древностью, и восточный коварный изгиб в прищуре глаз проявился…

Возрождение древности, прорыв в современную жизнь Египта и Вавилона, слияние Запада с Востоком – идеи, циркулировавшие в столице на рубеже веков. Мережковский, начав свою эпопею о Христе и Антихристе в Риме эпохи упадка, завершил ее в Петербурге эпохи Петра Великого, а позже продолжил почти до собственного времени. Андрей Белый объявил Петербург точкой приложения всемирно-исторических сил, ареной духовной борьбы европейской цивилизации с демонами духовного распада, предстающими в облике монголов и китайцев. Сфинксы на набережной Невы делали город духовным наследником страны пирамид, и благоговейный страх перед этими изваяниями был общим местом. Здесь же и «Грядущий Хам», и «Скифы» Блока. И здесь же – источник некоторых архитектурных изысков того времени. Образы, перекочевывающие со страниц на фасады – явление нередкое, и в архитектуре той поры возникали черточки – чего-то египетского, чего-то ассирийского (дом на набережной Карповки, напротив Иоанновского монастыря), чего-то ацтекского даже. И все эти черточки маскароны, созданные Питаниным, в себя вобрали. Вглядитесь в них: это лицо нубийца, семита, инка? И кстати, мужчины или женщины? И обрамление ликов – это ритуальная корона, или восход солнца, такой, каким его видели жители Атлантиды? Ответа, конечно, нет, но есть вопрос, загадка – а это иногда важнее.

Совы.

Петербург – ночной город, большую часть года живущий при свете лунно-желтом фонарей, и совы, естественно, чувствуют себя здесь как дома, с удовольствием летая в сумерках. Редко петербургская сова – безобидный символ мудрости, спутница Афины. Гораздо чаще это хищник, охотник, ловчая птица, готовая, кажется, броситься на маленького серого прохожего, как на мышку. Особенно пугает сова на башенке Витебского вокзала, явно с высоты присматривающая себе жертву. Совы на доме, построенном фон Претро на Большом проспекте, спят, но сон их обманчив: притворство хищниц лишь вводит в заблуждение потенциальную добычу.

А вот совы Питанина – совсем не страшные, скорее игрушечные: они даже крылья раскинули приветственно, как будто собираются обнять всех входящих. Ну что же, не все ведь пугать, нужно и повеселить иногда! В лучших традициях «архитектуры противоречий» Питанин сочетает серьезное и веселое, страшное и смешное. Впрочем, эти совы - не самые забавные в Петербурге, есть куда более экстравагантные особи (например, на ул. Жуковского, д. 47).

Орлы.

Это, без сомнения, самые оригинальные представители этого вида в городе на сегодняшний день. Ведь экспериментировали с орлами и раньше (этих птиц в Петербурге очень много, даже больше, чем львов). Двуглавый символ российского государства представал то в облике мокрой курицы, то бравого кочета. Еще у Бренны в интерьерах появляются странные, как будто шерстью поросшие птицы, которые больше всего напоминают перистые облачка. Замечательные орлы возле Преображенского собора гордо венчают собой стволы турецких пушек. Но самым смелым экспериментатором – и предшественником Питанина на этом поприще – был архитектор Михаил Хаимович Дубинский, создатель Николаевской морской академии на 11-й линии, д. 8. Он заставил своих орлов хищно разинуть пасти, выгнул им шеи, напоминающие скорее извивающихся змей, и почти что сбросил маленьких монстров с карниза: орлы у него рвутся вперед, и проходящего под ними инстинктивно тянет укрыть чем-нибудь голову.

До Питанина орлы всегда были грозными, величественными, имперскими; но любая роль неизбежно приедается.  Мое мнение – слишком часто в Петербурге орла пытались представить устрашающим бойцом. Вот орлы на ограде памятника Николаю I: размахивают крыльями, грозятся распахнутыми клювами, а сами-то – с ноготок… За триста лет такого обращения эти птицы устали, загрустили, захотелось им покоя и тепла: и вот – тоскуют, жалуются на нелегкую свою судьбу Питанинские печальные птицы…

Не знаю, какое прозвище дадут им в городе (какое-нибудь дадут обязательно), но мне они больше всего напоминают двух поддатых друзей, склонивших головы друг другу на плечи в жалобе немой. Эх, жисть…

Фасад.

Светлый и непритязательный, фасад, похоже, не был рассчитан на пристальное внимание публики. Глядя на угол здания, вы отметите изящную башенку – в лучших традициях петербургской архитектуры, но скорее эпохи эклектики, чем модерна. Рассматривать же фасад, стоя напротив дома, сложно, учитывая узость улицы Восстания. Да и желания такого не возникает: взгляд «цепляется» за химерических орлов и выше уже не поднимается. Однако внимательный и терпеливый зритель оценить скромную живописность балконов, придающих облику всего здания мягкую текучесть; фасад слегка вибрирует, ворочается; все в движении, но ленивом, полусонном – и приложив воображение, можно даже нащупать сходство с «оплывающими» фасадами Гауди.

Автор.

Одаренность, скромность, хороший вкус – первые слова, приходящие в голову. Василий Никифорович Питанин – воистину человек Возрождения, успевший везде: поэт, писатель, художник и строитель-практик, сторонящийся известности, незаметно делающий огромное дело. Питанин – автор весьма добротной – и единственной, насколько мне известно – монографии о Литейном проспекте (в соавторстве с В. Г. Исаченко). Неординарный автор, он пишет о неординарной улице, обойденной до того вниманием, пишет сдержанно и по делу, с глубоким знанием предмета и отменной точностью. Он автор сборника стихов, большинство посвящено Петербургу; автор множества живописных работ, и на его полотнах – Петербург. Наконец, в качестве архитектора он – хранитель традиций, эталон бережного отношения к городу, его защитник.

Нет смысла перечислять все работы Питанина-архитектора. Среди последних – новый дом на набережной Крюкова канала, 13, идеально вписанный в облик этой части города, и здание Австрийского бизнес-центра на Пироговской набережной, спроектированное сдержанно и изящно. Произведения мастера – не броские, не кричащие о себе, но соответствующие облику места и духу города. Большой знаток архитектуры прошедших эпох, сегодня Питанин -  пример архитектора, знающего, как созидать, не разрушая труда предшественника, и сохранять, не отказываясь от прогресса. Пример в наши дни необходимый, как воздух.

В заключение.

Возвращаясь к зданию на улице Восстания, задаюсь вопросом: что это? Возрожденный модерн, таинственно явившийся спустя столетие, но вновь на переломе эпох? Нет, не модерн; скорее – широкий взгляд, брошенный на прошедшее города, подхваченный ритм художественной жизни, возрождение всего лучшего. Значит – эклектика? Да, но не слепая, не механическая; скорее – синтез, объединение элементов в высокохудожественное целое, достижение нового качества. Знаменует ли здание начало «эпохи Возрождения» петербургской архитектуры? Хочется на это надеяться. Ведь без людей, подобных Питанину, без подобной архитектуры светлое будущее города на Неве непредставимо.